Фото: Слава Замыслов / АСИ

Как эколог Фаина Захарова начала помогать детям, нуждающимся в лечении, и возглавила фонд, изменивший ситуацию с кардиохирургией во всей стране.

Интервью с Фаиной Захаровой, директором фонда «Линия жизни», – часть проекта Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». «НКО-профи» — это цикл бесед с профессионалами некоммерческой сферы об их карьере в гражданском секторе. Материал кроссмедийный, выходит в партнерстве с порталом «Вакансии для хороших людей» и изданием «Афиша Daily».

История с географией

Я знаю, что вы закончили географический факультет МПГУ имени Ленина и довольно продолжительное время занимались проектами, связанными с  охраной окружающей среды. Это кажется довольно органичным. Сразу так сложилось?

Я закончила геофак и пришла работать в Институт охраны природы и заповедного дела. Мне с самого начала очень везло. Попасть в организацию, которая занимается заповедниками и национальными парками и получить шанс проехать практически по всем самым затаенным, самым прекрасным природным территориям в то время не только России, но и других республик СССР, для меня было величайшее счастье. Когда я туда шла, я даже до конца еще не понимала, какие у меня невероятные перспективы. Поскольку я занималась координацией научно-исследовательской работы в заповедниках, было очень много командировок и экспедиций. Когда к какому-то своему юбилею я стала ставить на карте точки, где я была, их оказалось больше 100. Практически все природные зоны, начиная от Крайнего Севера и пустынь, и Камчатка, и Сахалин, и Дальний Восток, и Северо-Запад, и Урал. Единственный, пожалуй, регион, в котором я не была – это Колыма. Все надо мной подсмеивались, что все еще впереди… Это очень серьезный большой кусок моей жизни.

Сколько лет это длилось?

Всюду, где я работала, у меня получалось не менее 10 лет. В институте – 16.

Не мало, мягко говоря.

Да, это серьезная история. Я проработала в Институте охраны природы с 1978 до 1994 года. Даже перестроечные пертурбации не помешали. Опять же, надо мной смеются, потому что когда разговор заходит о том, как кто пережил перестройку, я говорю: я просто спустилась с гор, а тут — перестройка.

Фото: АСИ

То есть, перестройка никак не повлияла на работу института?

Ну, не то чтобы совсем не повлияла. В 1991 году среди международных проектов, которыми я занималась, был один, посвященный изучению болот. Поскольку болота — это очень уязвимый природный комплекс, существует несколько международных организаций, которые занимаются их сохранением. К нам приехали руководители таких организаций, это были люди из Германии,  Австралии и Швейцарии. И мы с ними отправились делать мониторинг водно-болотных угодий международного значения в Казахстан. Мы летали на вертолете и садились в наиболее интересных местах, проводили экспресс-исследование.

Так мы летали в течение недели, потом вернулись в Актюбинск, приземлились. И тут ко мне подходят и говорят: «Знаете, в стране переворот».  «Какой переворот?» — спрашиваю я. А мне отвечают: «Наши пришли!». Я с ужасом стала думать – кто такие «наши» с их точки зрения? А поскольку они как-то очень драматично все это описывали, помню, я спрашиваю: «А куда мне надо пойти, чтобы узнать, что происходит?» Они отвечают: «Как куда? В райком партии». Я была очень обескуражена. И, действительно, пошла в райком партии, чтобы хотя бы позвонить и уточнить, что происходит. Мне сказали, что надо немедленно возвращаться, потому что иностранные посольства срочно собирают всех своих.

А мы должны были ехать дальше. Со мной в экспедиции был один из  руководителей «Конвенции по сохранению водно-болотных угодий, имеющих международное значение» и мы еще должны лететь в Алма-Ату и встречаться с представителями разных правительственных и неправительственных институций. Он сказал: «Мы менять маршрут не будем». Поэтому мы всех отправили, а с ним вдвоем отправились в Алма-Ату. А там сплошные танки. Мы поселились в гостинице, и нас оттуда никто не выпустил. Все встречи отменились, конечно.

То есть и перестройку, и ГКЧП я «словила», находясь на природе, в экспедиции. Перестройка была для меня серьезным стимулом, потому что было очень много изменений, и в области охраны природы, в том числе. Финансирование заповедников и национальных парков фактически полностью прекратилось. Вопрос стоял очень остро — вплоть до того, чтобы их закрывать, переводить в другие статусы. Но в страну начали приходить международные организации. Без финансовой помощи со стороны европейских стран, США и Канады, заповедная система не выдержала бы.

Как раз в это время меня пригласили участвовать в создании российского представительства Всемирного фонда дикой природы (WWF), а потом и работать в нем.

Какой год это был?

Это был 1994 год. Все началось с приезда принца Филиппа (герцога Эдинбургского, супруга королевы Великобритании Елизаветы II). В WWF понимали, что нужно поднять статус проблемы, связанной с охраной природы. Он приехал не как королевская особа, а как президент WWF, поэтому принимать его было немного проще. Но, с другой стороны, все равно пришлось много всяких формальных, протокольных вещей соблюдать… Принц Филипп огласил серьезную декларацию — это было обращение к правительствам всех стран, не только России. Смысл декларации сводился к тому, что каждая страна должна сохранить не менее 12% своих лесных территорий. И это особенно актуально было для России. Потому что бореальные леса, которые у нас есть, и тропические леса – это две крупнейшие экосистемы, которые собственно и держат атмосферу, ту климатическую ситуацию, которая у нас существует.

А дальше у меня было путешествие в Арктику… Так что тема природы осталась, только у меня стало больше международной активности.

Скажите, по своему характеру ваша работа с переходом в WWF сильно изменилась?

Не особенно. Все, что связано с природой, в принципе, не терпит жесткости. Почему? Потому что невозможно все прогнозировать, рассчитать, потому что много моментов, связанных с погодой, например. Ты планируешь начать экспедицию такого-то числа, а у тебя это все задерживается на две недели…

В WWF тоже более десяти лет проработали? И как потом появился CAF и уже совсем новая тема: помощь тяжелобольным детям?

Да, больше десяти лет, с 1994 по 2005 год. А CAF появился, потому что… Знаете, если внутри зреет запрос, то появляется и предложение. То есть я понимала, что все, что я могла, я уже там сделала. Выстроила одну систему, другую, мне уже немного было скучновато, потому что началось как бы хождение по кругу.

Кем вы в WWF  работали?

Я сначала была просто директором, потом —  директором по развитию, директором по маркетингу, по фандрайзингу и т.д.

То есть во всех сферах практически себя попробовали?

В общем, да. Возник запрос на то, чтобы что-то уже менять. И появился ответ — меня пригласили работать с детской темой, хотя, честно говоря, я никогда не думала, что буду этим заниматься.

Фото: Слава Замыслов / АСИ
Фото: Слава Замыслов / АСИ

Взрослые задачи детской программы

Насколько было легко войти в эту новую область?

Не было у меня никаких проблем. Потому что стояли вполне определенные задачи — привлечение средств. Смысловая часть медицинской программы уже была сформулирована, еще в 2004 году. А мне нужно было заниматься развитием бренда, привлечением средств, а это все мне было абсолютно понятно.

Это, в общем-то, в любой области практически одна и та же деятельность.

Есть, конечно, свои особенности, но технологии все более-менее известные. И надо сказать, что WWF вел очень серьезные образовательные программы для сотрудников. У меня была возможность пройти практику и в Великобритании, и в Штатах, и в Швейцарии. Нас обучали тому, как пишутся проектные предложения, как составлять программы, какие технологии используются, какие форматы. Logframe analysis, Community participation, например, в то время про такое здесь вообще не знали. И это, конечно, была очень хорошая школа.

Надо сказать, что WWF был кузницей кадров. Сейчас в крупных фондах, например, «Подари жизнь» или «Детские деревни-SOS» и во многих других есть бывшие сотрудники WWF.

Вы пришли работать в программу фонда CAF, а потом эта программа достаточно быстро переходит в самостоятельную структуру, создается фонд. С чем было связано это решение?

Так устроена моя природа, что если у меня есть четкое понимание, куда идти, я иду очень быстро. Мы стали настолько активно развиваться, что уже начали несколько заглушать своим позитивным шумом другие программы CAF. И мы почувствовали, что надо уходить на «свободные хлеба». И уже было понятно, что мы можем собирать достаточные средства для того, чтобы поддерживать работу. Три года «Линия жизни» существовала как отдельная программа, а в 2008 году образовался фонд.

Насколько большой он тогда был?

Фонд был совсем небольшой, человек семь. На сегодняшний день у нас 18 сотрудников. Потихоньку мы развивались. Сейчас уже полная структура и особых перспектив для дальнейшего расширения, пока, во всяком случае, я не вижу. Если только у нас не появятся какие-то еще новые программы и задачи.

Фото: Слава Замыслов /АСИ

15 лет вы уже, получается, на одном месте. Не стало скучно, неинтересно, нет запроса на переход?

Нет, такого нет. Есть запрос на то, чтобы разворачивать программу и двигать ее в ином направлении. Активнее уходить от адресной помощи. Потому что финансирование высокотехнологичной помощи со стороны государства в значительной степени увеличилось, почти в 18 раз. И когда мы общаемся с главврачами больниц, задаем вопросы, в чем есть потребность, то нам говорят, что фактически адресная помощь уже не нужна.

Но у вас же с самого начала, насколько я знаю, кроме адресной помощи было еще и внедрение современных технологий, просвещение врачей, в том числе?

Да, образовательная тема всегда была. Потому что когда мы начали заниматься проблемой детей с пороками сердца, сформулирована была и миссия фонда, и задачи. И одной из задач всегда была поддержка высоких технологий. Мы начали заниматься эндоваскулярной кардиологией, которой практически в начале нулевых годов не было. Поддерживали проведение курсов обучения врачей в НМИЦ имени академика Е.Н. Мешалкина, потому что врачи-кардиохирурги были в 99% случаев сертифицированы как полостные кардиохирурги, а такая специализация, как эндоваскулярный хирург, только появлялась.

Вы выращивали их, можно сказать.

Да. И надо сказать, они быстро выросли. А дальше уже государство подключилось. Вот наше стратегическое видение того, что мы делаем: мы как фонд, который более живой, более гибкий, чем государство, быстрее может найти финансирование и т.п., начинаем. А потом уже и государство подключается, масштабирует на всю страну. Так и произошло с кардиологией.

Новые вызовы

В 2016 году, вы закрыли кардиологическое направление. Это было серьезным вызовом для фонда?

Конечно. Но приняли решение и закрыли. Потому что поняли по обратной связи, что уже идет, что называется, «двойное финансирование». Что уже нет ситуации, когда ребенку не окажут помощь. Мы пришли в Министерство здравоохранения к Веронике Скворцовой, в частности, и сказали, что готовы рассмотреть еще какие-то направления. Спросили, в чем сейчас есть потребность.

Фото: Слава Замыслов / АСИ

Вы консультировались с Минздравом?

Да. И нас попросили, чтобы мы поддержали тему искусственной вентиляции легких (ИВЛ). Потому что и на пресс-конференциях Владимиру Путину все время задавали вопросы об этом, Хабенский, в частности. Говорили, что существует серьезная проблема. А у госструктур сейчас финансирования нет, чтобы именно эту проблему решать. Нам сказали: «Если вы возьметесь за это, мы будем вам чрезвычайно признательны». И мы взялись.

Я считаю, что это достаточно уникальная история для сектора. Мы стали развивать в каком-то смысле частно-государственное партнерство. Мы сами не смогли бы справиться с этой темой, и они бы одни тоже не смогли. Министерство разработало критерии выбора регионов для пилотного проекта.

Проект «ИВЛ в домашних условиях» — это один из первых системных проектов благотворительного фонда и государственной структуры в России. Он стартовал в декабре 2016 года в пяти регионах. На сегодняшний день реализуется в 17 регионах РФ. Проект подразумевает развитие паллиативной помощи и обеспечение организации перевода детей (находящихся на аппарате искусственной вентиляции легких) из реанимации домой.

И чтобы это происходило, должна быть в регионе соответствующая поддерживающая служба и родители должны быть готовы.

Ну, и техника должна быть. Как минимум.

Конечно, должны быть аппараты ИВЛ. И мы проговорили сразу, что финансируем их закупку и расходные материалы в течение года. А потом подключаются местные власти и продолжают финансирование расходных материалов.

Что-то изменилось в фандрайзинговой технологии в связи с этим? Или все равно, какая тема, все работает по накатанной?

Понятно, что легче всего собирать средства на конкретного ребенка, которого жалко. На детей, которые, фактически паллиативные, гораздо сложнее.

Но у нас много всяких механизмов, слава Богу, которые позволяют собирать деньги и без того, чтобы показывать ребенка. У нас есть ящики для сбора пожертвований во многих крупных федеральных розничных сетях. Есть технология «социально ориентированный маркетинг», которую мы широко применяем, и многое-многое другое. Это позволяет нам собирать деньги и тратить их на медицинскую программу фонда. Сейчас появилось очень много новых технологий — QR-коды, например, размещение виджетов на многих сайтах, рекуррентные платежи и т.п. Многие люди приходят на сайт, переводят деньги с карточек, сейчас это все гораздо проще. Единственное, у нас принцип – мы не ведем сборы на детей в социальных сетях. Мы сейчас все очень жестко отслеживаем и видим, сколько мошенничества происходит именно здесь. Были ситуации, когда на нашего ребенка, которого мы уже давным-давно пролечили, опять в социальных сетях собирают деньги. Таких историй очень много, поэтому мы ушли от темы сбора средств в социальных сетях.

Фото: Слава Замыслов / АСИ

Технологии и стиль

Скажите, как сейчас устроен фонд? Насколько формализованы все процессы? Сколько степеней свободы?

У нас есть CRM-система для медицины, а как раз сейчас мы создаем CRM-систему для всей нашей деятельности. Некоторая степень свободы, конечно, есть. Но в силу того, что ситуация становится более жесткой в плане внимания к деятельности фондов, нам приходится «устрожать» какие-то моменты с точки зрения протоколов, процедур, правил, в целом управления процессами.

Это связано в первую очередь с попыткой еще больше систематизировать ту работу, которую мы делаем. Потому что все, что касается медицины, детей, наших партнерских медицинских организаций, сейчас требует еще большей формализации контроля.

И то, что с государством партнерские отношения, тоже определенные обязательства накладывает?

Да. С государством мы составили так называемую маршрутную карту по проекту «ИВЛ в домашних условиях», в соответствии с которой действуем.

А что касается стиля руководства, как бы его назвали?

Стиль у меня все-таки творческий. Я, к сожалению, не являюсь таким 100-процентным менеджером – человеком, который жестко все прописывает, контролирует и т.д. Это в основном задача исполнительного директора. А моя задача, она так и сформулирована – продвижение бренда, привлечение новых партнеров и средств, разработка стратегии — совместно с коллегами. Проекты, которые мы делаем, довольно необычные. Для меня очень важно, чтобы вокруг наших тяжелобольных детей не было оханья, аханья, этого «ой-ей-ей», вот этой жалости. Больные дети, они как бы вынесены за скобки, ими занимаются профессионалы. А наша задача сделать так, чтобы эти дети, которые страдают, получили необходимую медицинскую поддержку. А вовне мы стараемся выходить радостно, чтобы вдохновлять людей. Так, чтобы они хотели нам помогать. Я сформулировала закон «5П» — «Помогать — Правильно, Просто, Приятно, Полезно». И я все время говорю людям, которые что-то делают: «Что вы просто так поете? Что вы просто так танцуете? Что вы просто так продаете? Что вы просто так кормите? Когда можно все тоже самое делать, но при этом еще и помогать детям».

Да, с дополнительным смыслом.

Мы пытаемся, что называется, привнести social value. Я уверена, что, в принципе, очень многие хотят это делать, просто не понимают и не знают, как именно. И мы стараемся все время показывать, что если мы добавим еще и этот момент, то бизнес-ситуация не ухудшится, а улучшится.

Конечно, потому что это – еще и добавочный ресурс.

Вот именно. И сделать так, чтобы люди это поняли — это наша задача и даже сверхзадача.

Фото: Слава Замыслов / АСИ

Про людей

Давайте вернемся опять к внутренней кухне. 18 человек — это серьезный коллектив, наверняка случаются конфликты. Как они у вас разрешаются?

Когда возникают конфликты, мы стараемся понять их смысл, что за этим стоит. У нас, например, были даже мастер-классы, тренинги, потому что все-таки женский коллектив, всего только три молодых человека. И здесь каждый — звезда и соответственно у каждого есть свое представление, что такое звезда и как со звездой обращаются… Мы даже организовывали занятия с психологами, которые специализируются на конфликтах. Причина часто совсем не в том, в чем кажется. Внешне может выглядеть по одному, а внутри – совсем другое. Проблемы, несомненно, возникают, и иногда своих сил не хватает для того, чтобы разрешать их системно.

Но это уже достижение – профессиональная работа с конфликтами. Далеко не каждый фонд способен  себе такое позволить.

Просто, когда ты видишь конфликт, понимаешь, что он мешает работе, возникает задача, которую необходимо решить. И поскольку у нас есть возможность получить самых лучших коучей на условиях pro bono, то в этом плане здесь вопрос только формулировки задачи и формулировки того самого вызова, который стоит и на который нужно как-то ответить.

А насколько актуальна тема выгорания для вас и вообще в коллективе?

У нас коллектив сильно обновился, появилась молодежь. Это другое поколение, они совершенно по-другому ко всему относятся, и не похоже, что у них может быть выгорание.

Ну, им рано еще.

Рано, да. Но мне кажется, у них настолько по-другому выстроена голова и внутренние какие-то проживания, переживания, что им это не грозит. Но опять же — это мое предположение, потому что действительно, они еще новые сотрудники, которые недавно работают. А тема выгорания, она, конечно, существует, но это в любом деле, когда ты долго занимаешься какой-то темой. И здесь каждый находит, наверно, свои какие-то способы, как с этим выгоранием работать.

У вас как это?

Мой способ — это придумывание чего-то нового. То есть мне надо обязательно что-то новое придумать, чтобы загореться и вернуться к этой живой энергии. Выгорание — это что такое? У меня всегда было ощущение, что есть люди «живые», а есть люди «неживые». Я это очень чувствую – «живых» и «неживых» людей. И ты стараешься с «неживыми» людьми дело не иметь, а в себе эту «живую» часть всячески активизировать. Способы могут быть совершенно разными. Например, мне нужно обязательно что-то интересное посмотреть — в театре, кино, что-то такое необычное, неожиданное. Источник, чтобы как птица Феникс себя возродить, у каждого, наверно, свой.

Фото: Слава Замыслов / АСИ

Но бывают просто совершенно неожиданные моменты, которые вдруг тебя возрождают. Разговор, например. Еще ходьба мне очень помогает. Если я долго не хожу, я начинаю тихо вянуть. Мне нужно, чтобы была возможность ходить долго, а если это в горах, то это вообще идеальный вариант. Ресурсно всё, что связано с темой арта – это тоже заряжает очень. Причем для меня важно, чтобы была классика, и одновременно то, что называется «contemporary», -совершенно непонятная для меня история. И это меня очень заводит, потому что я ничего не понимаю, и начинаю либо копаться в информации, либо спрашивать.

Как вызов.

Да. Для меня очень важны контрасты. В свое время я поняла и приняла, что для меня важна ситуация стресса, потому что стресс дает силы, это как искра. Я специально, конечно, не ищу стрессов, но если они возникают или я чувствую, что они вот-вот возникнут, я не убегаю от них. То есть, я себя могу туда погрузить. И, как правило, раньше стресс давал хорошее развитие. Я чувствовала, что мне надо подняться на другой какой-то уровень. Сейчас, конечно, несколько сложнее с этим, видно, немножко меньше сил. Но, тем не менее, я считаю, что это абсолютно нормальная тема, стресс всегда поднимает на новый уровень или может полностью тебя обрушить, но это тоже стимул.

Согласна абсолютно. А где есть стрессовые точки в работе, можно их выделить?

Стрессовые точки они могут быть разные – разное видение, например. В силу того, что я человек малоконфликтный, мне сложно приказывать, сложно жестко действовать. Конечно, возникают конфликты и рабочие, и личные, когда есть разное видение, разное представление о том, как и что надо. Может быть, другой человек и сказал бы: «делаем вот так и всё». По идее моя позиция, мой функционал мне позволяет это делать, но для меня это не такая простая история. Надо сказать, я этому сейчас учусь. И я понимаю, что это один из этапов моего взросления. Если ты несешь ответственность за все, то ты должен и от тех людей, которые стоят бэк апом и которые с тобой работают, требовать того же. Люди должны понимать, что ответственность делегируется, и за свой участок работы они должны отвечать полностью.

Состав фонда насколько обновился, сколько новых людей?

Я думаю, на 50%.

Почему ушли предыдущие?

Разные причины.

Но не после конфликтов?

Нет. Несколько девушек в декрет ушли, кто-то открыл для себя новую интересную историю. Работа в фонде дает очень хорошую возможность двигаться дальше. «Линия жизни» — это как знак качества, серьезный плюс и хорошая рекомендация.

Фото: Слава Замыслов / АСИ

Будущее начинается сейчас

Чтобы вам хотелось еще сделать, изменить, придумать?

Поскольку у нас 15-летие в 2019 году, и фонд все это время занимается современными технологиями, мне очень хочется, чтобы мы органично шли в сторону инноваций.

Сейчас от адресной индивидуальной помощи мы сдвинулись к адресной коллективной — закупаем оборудование, которым может воспользоваться много пациентов. Но мне очень хочется, чтобы мы поддерживали и научные исследования, такие прямо на острие технологий в медицине.

В некотором смысле это как возвращение к тому, чем вы занимались с самого начала в исследовательском институте – комплексный системный заход.

Да, возвращение, но на другом витке. И поэтому мы сейчас разговариваем и с врачами-практиками, и с теми, кто занимается наукой – чтобы понять, куда движется история, и где мы можем быть полезны. Здесь есть свои, конечно, ограничительные моменты, потому что мы фонд, который собирает деньги, у нас нет мешка, как, например, в фондах, которые гранты раздают. Поэтому мы зависим от того, как мы выходим вовне, и на что люди дают деньги. Конечно же, как я уже говорила, люди гораздо охотнее дают деньги на конкретного ребенка. Поэтому в свое время в WWF основные деньги всегда приходили от охраны редких, исчезающих видов – вот тебе панда, вот тебе белый медведь, вот тебе тигр, вот тебе леопард — люди охотнее дают денежку именно на решение проблем, связанных с этими редкими видами. И дают гораздо больше, чем необходимо, поэтому часть денег идет на какие-то другие темы, которые сложнее понять, например, глобальное изменение климата. Вот и у нас так же.

Но мы работаем. И сейчас, надо сказать, люди — молодые ребята, в частности, и руководители некоторых компаний уже начинают понимать, что деньги нужны не только на адресную помощь, но и на оборудование, и на научные исследования. И они хотят поддерживать именно системные проекты. Потому что уже понимают, что именно такая работа позволит решать те проблемы, которые возникают у отдельно взятого ребенка еще более эффективно.

***

«НКО-профи» — проект Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». Проект реализуется при поддержке Совета при Правительстве РФ по вопросам попечительства в социальной сфере. Информационные партнеры — журнал «Русский репортер», платформа Les.Media«Новая газета», портал «Афиша Daily», онлайн-журнал Psychologies, портал «Вакансии для хороших людей» (группы Facebook и «ВКонтакте»),  Союз издателей «ГИПП».

 

Подписывайтесь на канал АСИ в Яндекс.Дзен.

Дорогие читатели, коллеги, друзья АСИ!

24 октября АСИ исполнилось 24 года.

Благодарим за сотрудничество и надеемся на вашу поддержку.

Вместе мы сможем сделать новости лучше и интереснее.

Рекомендуем

Круглый стол «Кто такие НКО-профи: роль вузов, власти и бизнеса в становлении новых лидеров»

В рамках Международной научно-практической конференции «HR-TREND 2018. Партизаны перемен: скрытые и явные лидеры изменений» Благотворительный фонд В. Потанина проводит круглый стол, посвященный кадровому потенциалу некоммерческого…

Международная научно-практическая конференция «HR-TREND 2018. Партизаны перемен: скрытые и явные лидеры изменений»

Перемены стали неотъемлемой частью повседневной жизни организаций, прочно обосновались в жизни компаний и университетов, отдельных людей и целых сообществ, вещей, технологий. Мир стремительно меняется, скорость…

Доказательная благотворительность

Как социолог Мария Черток стала международным экспертом в сфере благотворительности и уже 13 лет возглавляет фонд CAF, развивающий филантропию в России.

Внучка тысячи бабушек

Как студентка филфака попала в дом престарелых и создала фонд, чтобы делать пожилых людей счастливыми.