Фото: Слава Замыслов

Как школьный учитель стал одним из наиболее авторитетных в стране специалистов по тушению торфяных пожаров?

Интервью с Григорием Куксиным, руководителем противопожарной программы Гринпис России – часть проекта Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». «НКО-профи» — это цикл бесед с профессионалами некоммерческой сферы об их карьере в гражданском секторе. Материал кроссмедийный, выходит в партнерстве с порталом «Вакансии для хороших людей» и изданием Les.Media.

Столкновение с огнем

По образованию вы педагог. Когда вы учились, вы планировали преподавать?

Если быть совсем точным, то я специалист в области адаптивной физической культуры и реабилитации. Я получил образование довольно поздно. Начинал учиться на педагогическом, на учителя биологии, но ушел со второго курса и профессионально занялся охраной природы и тушением пожаров. Уже потом, много лет спустя, доучивался заочно, сменив профиль. К этому времени я уже состоялся как специалист по природным пожарам, получил специальное образование на офицерских курсах и повысил квалификацию как руководитель тушения лесных пожаров. Но параллельно шла история с детьми, которым я преподавал. Это две сферы, которые интересовали меня профессионально.

Как получилось, что вы оказались в роли пожарного?

В школьные годы я ходил в экологический клуб, участвовал в экспедициях и хотел связать свою жизнь с биологией или охраной природы. Потом я пошел учиться на биолога в педагогический, где познакомился с Дружиной охраны природы биофака МГУ. Это одна из самых старых в России природоохранных организаций. В 1997 году я начал принимать участие в работах по охране заказника «Журавлиная родина» в составе студенческой дружины. Это север Подмосковья, места, где обитают журавли, где осенью птицы собираются и тренируются перед перелетом. Там я понял, что одна из основных угроз для этой территории – это пожары. Сельское хозяйство было в упадке, люди все больше жгли траву, заказник все больше горел с каждым годом. От этого страдали птицы, которые гнездились на земле, а также места обитания журавлей.

Как вы впервые столкнулись с огнем?

Во время рейда по территории заказника мы с товарищами столкнулись с горящей травой в месте, где гнездились птицы. Тушили ее ветками, своей одеждой. И поняли, что в этом нужно начать разбираться по-настоящему, чтобы территория, за которую мы взялись отвечать, меньше страдала от пожаров. Начали читать учебники и выяснять, кто профессионально занимается борьбой с пожарами. В конце 1998 года мы инициировали создание первой специализированной государственной инспекции, которая отвечала в Подмосковье за заказники. Я ушел из института и стал работать там инспектором, из общественника превратился в сотрудника госструктуры. Но в целом работа осталась прежней. Мы начали приобретать оборудование, разбираться с ним, смотреть, кто в стране какими способами тушит такие пожары.

Куксин
Фото: Слава Замыслов / АСИ

Позже я впервые столкнулся с торфяным пожаром. Это была территория с осушенными болотами. Эти пожары очень безобидно выглядели вначале, но тушились очень тяжело. Если упустишь время – то справиться с ними очень трудно. Я познакомился со старыми пожарными, которые помнили лето 1972 года, когда в стране были катастрофически огромные торфяные пожары. Мне удалось перенять их опыт.

В 2000 году произошла реформа органов власти и в стране было ликвидировано самостоятельное ведомство, которое занималось охраной природы, в ведении которого находилась наша инспекция. Мы остались без своей структуры, и нужно было решать, что делать дальше.

Меня очень влекла история с пожарами, мне казалось, что мы здорово справляемся, что у нас получается работать с населением, с детьми.

У меня был выбор: искать другую работу или пойти служить, потому что все отсрочки от армии кончились.

Так вы оказались в пожарной охране при МВД.

Да, в районе меня хорошо знали как человека, который увлечен борьбой с пожарами. Я получил предложение пойти служить в пожарную охрану и был там достаточно тепло принят. Довольно быстро дослужился до начальника караула и получил офицерские погоны. Сутки через трое я был на дежурстве как обычный пожарный, а остальное время помогал в организации борьбы с торфяными пожарами.

Мой период службы пришелся на экстремальный для Подмосковья 2002 год. Тогда Москва в августе была в дыму, большие силы были направлены на борьбу с пожарами, но, как обычно, слишком поздно. Еще с весны мы знали про все горящие торфяники на территории наших заказников. Мы смогли с ними справиться вместе со студентами и дружинниками. Осушенные торфяники на территории дачных массивов продолжали гореть, но у нас не хватало сил, чтобы их тушить. И не хватало внимания со стороны государства. Все надеялись, что пойдут дожди и все само обойдется, но случилась жара и засуха. Сгорело много поселков. К сожалению, были и погибшие.

Для меня это был очень важный опыт, потому что в последующие годы все происходило по такому же сценарию. Мне было понятно, как это происходит, как пробуксовывают государственные механизмы и насколько важна помощь общественных организаций для того, чтобы привлечь внимание к этой проблеме и вовремя с ней справиться. В итоге в 2003 году я решил, что буду более эффективен в общественных организациях. Следующие два года я работал учителем ОБЖ в школе для глухих и слабослышащих детей, одновременно участвуя в отдельных проектах Гринпис России. С 2005 года я полностью посвятил свое время организации.

От водителя — до главы направления

Когда вы пришли в Гринпис, там не было пожарного направления?

Был лесной отдел, который занимался борьбой с искажениями данных о пожарах и агитацией населения. Но отдельного пожарного направления не было, и я надеялся его создать. Это получилось не сразу. Сначала мне пришлось занять ставку водителя, потому что других вакансий не было. Я хорошо водил машину и зацепился за возможность работать в организации, которая мне была интересна. Довольно быстро я перешел на позицию координатора волонтеров. К 2010 году у нас сформировалось пожарное волонтерское направление, которое казалось перспективным, но под него не было ресурсов, ставок, денег. Ситуацию переломил 2010 год, когда Москва опять была затянута дымом. Стало очевидно, что это серьезная проблема, требующая изменений в масштабах страны. Мы поняли, что эта проблема стоит того, чтобы выделить отдельные ресурсы на ее решение. Тогда в Гринпис открылось самостоятельное направление по борьбе с пожарами. Мы поставили себе четкую цель – катастрофа не должна повториться, а количество пожаров на территории России должно постепенно снижаться.

Куксин
Фото: Слава Замыслов / АСИ

В чем изначально была ваша роль в организации?

В основу моей профессиональной деятельности в Гринпис легли три направления: работа с государством, работа с обществом и работа по развитию добровольчества. Причины пожаров – это традиционно небрежное обращение с огнем, пробуксовывающие государственные механизмы, искажение данных и привычка чиновников прятать проблему, а не решать ее. Еще с советских времен была традиция многократного занижения данных, когда делали вид, что пожаров примерно в десять раз меньше, чем на самом деле. С этим нужно было бороться, объяснять людям, как им себя вести. Но чтобы донести эту информацию до детей и взрослых, нужно было обязательно бороться с ложью чиновников. И, конечно, надо было развивать добровольчество, потому что какие-то люди должны быть агентами перемен, подавать пример, как вести себя правильно, как защищать свои населенные пункты, обучать детей и взрослых.

За эти годы нам практически удалось преодолеть традицию искажения данных, у нас неплохо получается контактировать с МЧС и Рослесхозом, большую помощь оказывает Агентство стратегических инициатив. Есть надежды на то, что какие-то перемены будут происходить. Мне хотелось бы, чтобы у нас в стране эта проблема решалась так, как она решается в тех странах, где с ней справились. Например, в Финляндии, которая когда-то горела, а потом перестала, просто потому что люди стали вести себя по-другому. Сейчас у нас большой проект на три года, который направлен на изменение мнения людей в масштабах страны.

Получается, что когда вы пришли в Гринпис, то вы стали катализатором для создания пожарного подразделения. Вам подходит роль руководителя?

Я не могу сказать, что стремлюсь к этому. Но если ты хочешь, чтобы процесс, который тебе интересен, шел в нужную сторону, то лучше его возглавить. Иначе ты работаешь на кого-то и реализуется не твоя, а чужая идея. У меня было понимание, чего я хочу и что нужно сделать, и возглавить этот процесс было естественным.

Сейчас я понимаю, что мне не хватает управленческих навыков для работы такого масштаба. Я стараюсь повышать свою квалификацию как руководителя и с трудом, но учусь делегировать управленческие функции другим людям. В больших проектах приходится выбирать, кем тебе быть: идеологом и экспертом или менеджером. Мне ближе роль эксперта.

Ответственность за людей — самый большой стресс

Почему вы говорите, что с трудом делегируете обязанности? «Если хочешь сделать хорошо – сделай сам»?

Эта поговорка в нашей сфере многим знакома и близка. Отдавать обязанности трудно, тем более когда речь идет о вещах, связанных с высоким риском. Где-то с репутационным риском, где-то с физическими рисками. Мы оправляем людей на пожары, ведем их за собой туда, где сильно горит. Мы вынуждены привлекать внимание к самым проблемным, к самым сложным пожарам, которые кто-то не тушит, прячет. У нас много работы на загрязненных территориях в зоне Чернобыльского следа, периодически сталкиваемся с пожарами на территориях, где остались боеприпасы со времен Великой Отечественной войны. В этих условиях трудно делегировать обязанности кому-то, кто менее квалифицирован, чем ты. Хочется принимать решения самостоятельно и отвечать за своих людей, потому что от этих решений зависит безопасность тех, кого ты позвал, тех, кто тебе доверяет.

Вам легко дается необходимость нести ответственность за других людей?

За людей, конечно, отвечать страшно. Это самый большой стресс, с которым я сталкиваюсь. В команде неизбежно возникают очень тесные отношения. Мы сильно привязываемся друг с другу, переживаем друг за друга. Самые большие тревоги и страхи – это тревоги и страхи за своих людей. Каждый раз это непросто. Но доверить это кому-то еще – это еще страшнее.

У меня повышенная тревожность, когда дело касается непосредственно пожаров. Есть стремление многие вещи контролировать лично, вручную. Здесь понятны минусы с точки зрения управления процессами, понятно, что иногда это мешает уделить время другим стратегически важным вещам. Но я стараюсь находить баланс. Я могу все, но я не могу все сразу.

Как вы с этим справляетесь?

С трудом, но справляюсь. Большую роль играет качество подготовки. Люди должны быть обучены максимально качественно. Постепенно ко мне пришло чуть большее спокойствие, потому что я уверен в их подготовке так же, как и в своей. Подходы к обучению добровольцев у нас такие же, как к обучению профессионалов. Никакой разницы быть не должно. Не бывает простых пожаров для добровольцев, они одинаково опасны для всех. Мы готовим людей по тем же профессиональным стандартам и критериям, что и лучших специалистов авиационной лесной охраны или пожарной охраны.

Квалифицированные добровольцы

Всю профессиональную жизнь вы занимаетесь одним и тем же, и у вас есть возможность сравнить. В чем разница между работой в государственной структуре и работой в общественной организации?

Разница довольно большая. Я сознательно выбрал для себя общественную организацию, хотя у меня была возможность работать дальше в госструктуре, никто меня не выгонял. Но здесь у меня развязаны руки, гораздо больше гибкости и возможностей пробовать новые подходы. Притом что, конечно, меньше ресурсов. Но к ним добавляется государственная инертность, очень медленные процессы принятия стратегических решений. Изменить эту структуру изнутри невозможно, болезни государственных структур преодолеваются только снаружи. Для общественной организации гораздо легче быть гибкой, пробовать новые подходы в работе с населением, необычные средства агитации и так далее.

Кроме того, важна команда. В том, что касается людей, общественные организации гораздо ярче и сильнее из-за того, что в общественные организации идут люди, которым не все равно. А любая госструктура прежде всего отбирает лояльных, стабильных людей, но не обязательно профессиональных и мотивированных. В общественных организациях ситуация полностью противоположная, но есть свои трудности. Здесь люди менее стабильные, менее склонные держаться за рабочие места. Они работают за идею, и это не всегда стыкуется с профессионализмом. Поэтому в нашем проекте я стремлюсь к тому, чтобы со мной работали люди с горящими глазами, у которых была бы возможность расти профессионально. Одно без другого не работает.

Куксин
Фото: Слава Замыслов / АСИ

Как вы считаете, проблема недостатка профессионализма актуальна для третьего сектора?

В некоторых аспектах да. Нам не хватает профессионалов, которых можно было бы перетянуть из коммерческого сектора. Умных, креативных и талантливых людей в некоммерческом секторе, безусловно, больше, чем где бы то ни было. Но иногда не хватает современных знаний в области подходов к управлению и выстраиванию эффективных процессов.

В некоммерческом секторе практически все процессы, включая финансовое планирование и управление людьми, устроены эффективнее, чем в государственном секторе, но иногда мы уступаем коммерсантам. У нас много романтиков и идеалистов, которые уверены, что люди всегда могут договориться между собой. Но для этого нужно иногда применять какие-то бизнес-модели. Этому нужно либо учиться, либо брать готовых специалистов.

Тут встает проблема ресурсов. Специалисты подобного рода нуждаются в определенной компенсации, которую организации третьего сектора, скорее всего, не потянут.

Да, зарплаты в секторе не настолько конкурентоспособны, чтобы мы могли всерьез конкурировать с коммерсантами. Приходится искать идейных людей, готовых получать не самую высокую зарплату. Но при этом профессионалов. Когда у нас открывается какая-то позиция, то мы часто не можем найти хорошего специалиста. У нас высокие критерии отбора по идеологии, базовым ценностям. Это очень важно, другие люди в организации просто не приживутся. У нас не всегда получается найти на руководящие должности специалиста хорошего уровня, с профессиональными знаниями и опытом, готового на нашу зарплату. Они привыкли зарабатывать примерно в два раза больше.

В одном интервью вы говорили, что в деле тушения пожаров на природных территориях добровольцы сейчас — наиболее подготовленные специалисты в стране. Можно ли сказать, что именно в этой сфере деятельности некоммерческий сектор опережает по профессионализму другие сектора?

Если говорить о торфяниках, то да, на сегодняшний день наши добровольцы наиболее квалифицированные в России, а может быть, и в мире. Проблема не в том, что нет никого лучше нас, а в том, что нет никого, кроме нас. Мало структур, где сохранились знания, умения и готовность вести работу на таком уровне. Мы аккумулировали те знания, которые были, и немного добавили новых технологий, в том числе собственных разработок. Вокруг нас сформировалась школа тушения торфяников.

Что касается степных пожаров, то здесь ситуация аналогичная, добровольцы показывают очень высокую эффективность. Но если говорить о лесных пожарах, то здесь образец – это авиационная охрана. Там сохранились традиции и преемственность. Но мы стараемся им ни в чем не уступать.

Добровольные лесные пожарные – это пример того, как некоммерческий сектор может показывать государству пример уровня профессионализма и подготовки.

Команда, которая верит в свое дело

Почему, с вашей точки зрения, добровольцы, энтузиасты, работающие бесплатно, выполняют работу лучше, чем люди, которые вроде как получают за это деньги?

Главную роль играет мотивация людей делать свою работу хорошо и желание действительно решать проблемы. Причем часто это одни и те же люди. Человек может быть эффективным добровольцем, но не выдавать каких-то впечатляющих результатов на своей основной работе. Среди добровольцев можно часто встретить людей, которые столкнулись с неэффективностью государственных структур, в которых они зарабатывают деньги.

Куксин
Фото: Слава Замыслов / АСИ

Вы знаете такие прецеденты в других странах, когда добровольцы не просто играют вспомогательную роль в борьбе с пожарами, а выступают наравне с профессионалами?

Да, конечно. И зачастую в других странах это устроено более гармонично, чем в России. У нас до сих пор сохраняется противопоставление добровольцев и государства. Это не очень правильно.

Пожары всегда были бедой, объединяющей всех. Во многих странах именно пожарное добровольчество заложило основы самоуправления и гражданского общества.

Хороший пример – Германия. Однажды нас позвали провести курсы для немецких пожарных в один город, где живет 100 тыс. человек. Оказалось, что все пожарные в местной пожарной части – это добровольцы. Начальник части – это районный судья, а водитель пожарной машины – мэр города. Единственный человек, получающий зарплату, – это диспетчер. На содержание пожарной станции скидываются все жители города. Меня не поняли, когда я спросил, в чем мотивация местных добровольцев. Мне ответили: «Это наш город, мы тут выросли и живем. И это наш лес вокруг города, куда мы ходим с детства». У нас в России это звучит немного пафосно и воспринимается с недоверием.

Обычный человек у нас не относится к государственному лесу как к чему-то своему. Причина в том, что в Германии сами государственные институты возникли из добровольчества. Активные люди в какой-то момент взяли на себя местное самоуправление. В России же обратный процесс – государство пытается выстроить добровольчество сверху. Получается, что люди становятся добровольцами не для себя, а в помощь государству.

В США, например, государственному деятелю сложно построить карьеру, если у него за спиной нет пожарного добровольчества. Там относятся к этому серьезно, а у нас крутят пальцем у виска.

Вы сталкивались когда-нибудь с профессиональным выгоранием?

Да, у нас шутят, что мы самые большие специалисты по выгоранию в стране. Я уже 20 лет занимаюсь примерно одним и тем же. Конечно, бывает, что опускаются руки. Ситуация с пожарами меняется очень медленно, и иногда кажется, что это безнадежно. Помогает команда, люди, которые верят в свое дело. Как правило, все не опускают руки одновременно. Ты смотришь на товарищей, на то, как у них горят глаза. Тебе не хочется их подвести. Отдохнешь, выдохнешь и вспомнишь, зачем ты все это делаешь.

Очень помогает бывать на пожарах. Для меня, как для руководителя большого проекта, принципиально важно не отрываться от земли окончательно. Я понимаю, что мне некогда ездить тушить самому, что это неэффективно. Но я обязательно даю себе такую возможность. Я лично работаю примерно на 50 пожарах в году. Это позволяет не забывать, чем мы на самом деле занимаемся. Что это не просто бумаги и отчеты, а конкретный лес, который горит, конкретные деревни, люди, которые спаслись или нет. Тогда понимаешь, ради чего ведешь бесконечные переговоры с тяжелыми партнерами.

Кроме того, помогает анализ результатов. Ты видишь объективные данные и понимаешь, что ситуация с пожарами меняется. Когда видишь, как меняются люди, как меняется риторика органов власти. Это помогает сконцентрироваться и продолжить работу.

Куксин
Фото: Слава Замыслов / АСИ

Чего бы вы хотели добиться в профессиональном плане, у вас есть цели, планы, мечты?

Да, у меня есть планы с более-менее понятными сроками. Очень хочется изменить отношение к проблеме пожаров. Добиться того, чтобы люди меньше поджигали траву. Чтобы они перестали относиться к весенним поджогам как к нормальному явлению. Мы надеемся сдвинуть эту ситуацию примерно за три года. У нас для этого есть достаточно ресурсов. Если получится – то у государства хватит сил для того, чтобы вовремя реагировать на пожары. Но пока пожаров слишком много, а поджигателей гораздо больше, чем пожарных.

Еще хочется добиться того, чтобы в каждом городе были добровольцы, которые бы учили детей и меняли общественное мнение вокруг себя.  Чтобы появились обученные люди, которым не все равно, которые стали бы источником правильных знаний. Если это получится, то я надеюсь, что рано или поздно я смогу заняться чем-то еще. Например, адаптивной физкультурой, реабилитацией, занятиями с детьми. Сейчас на это у меня мало времени. Это все примерно про одно и то же – про то, как быть нормальным человеком. Но пока есть проблема пожаров. Так вышло, что я хорошо в этом разбираюсь, надо решать ее. Но потом я не заскучаю, мне будет чем заняться.

«НКО-профи» — проект Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». Проект реализуется при поддержке Совета при Правительстве РФ по вопросам попечительства в социальной сфере. Информационные партнеры — журнал «Русский репортер», платформа Les.Media«Новая газета», портал «Афиша Daily», онлайн-журнал Psychologies, портал «Вакансии для хороших людей» (группы Facebook и «ВКонтакте»),  портал AlphaOmega.VideoСоюз издателей «ГИПП».

Дорогие читатели, коллеги, друзья АСИ.

Нам очень важна ваша поддержка. Вместе мы сможем сделать новости лучше и интереснее.

Рекомендуем

Начальник школы клоунов

Первый больничный клоун России Константин Седов — о том, не жалеет ли он о годах, потраченных на университет, о профессиональной клоунаде и о том, тяжело…

Продюсер третьего сектора

Как уйти с телевидения и применять творческий потенциал в бюджетировании и в решении базовых задач по управлению организацией.

Борец и гражданин

Олег Шарипков мог бы стать инженером. Но вместо этого основал первый фонд местного сообщества в Пензе и начал кампанию против мошенников в благотворительности.

Жизнь как подарок

Почему биолог бросила захватывающий мир растений и начала помогать детям? Екатерина Чистякова рассказала о том, как стала директором одного из самых известных благотворительных фондов России…